ПСКОВСКАЯ ЗЕМЛЯ

 



 

В поисках псковского Довлатова

Избранные цитаты из «Заповедника», комментарии и свидетельства прототипов

3 сентября исполняется 65 лет со дня рождения писателя, навсегда вошедшего в «литературные святцы» псковской ойкумены. «Заповедник» Сергея Довлатова – это своего рода апокриф, текст, который воссоздал неповторимый колорит жизни рядом с музеефицированным «гением места». Как ни странно, но в небольшой по объему повести уместилась почти целая эпоха (называемая ныне «застоем») с ее советским официозом, нелепым культом Пушкина и интеллигентской субкультурой. Подробности жизни Довлатова комичны и трагичны одновременно, подчас напоминая литературный анекдот, жанр, в котором сам Сергей Донатович вполне преуспел и реализовался как художник живого русского слова. Байки кочуют из компании в компанию, на газетные полосы и в телевизионные интервью. Довлатов создал собственный миф и стал легендой советского Ленинграда, вписав несколько ярких страниц в историю Пушкинских Гор и Таллина и выразив специфический колорит семидесятых.

Необходимое уточнение. К миру реальных, а не вымышленных, героев Довлатова (насколько все-таки зыбка эта граница!) я прикоснулся пять лет назад, когда вместе с коллегами снимал телефильм о пребывании экскурсовода Сергея Довлатова в Михайловском. Это было необычное чувство: приехать в знакомый с детства Пушкинский заповедник и пройтись по «довлатовским местам», увидеть пошатнувшийся домик в деревне Березино (в повести - Сосново), где Довлатов жил и делал свои записки, позже превратившиеся в рассказы, выпить на крылечке местной самогонки, встретиться с соседями «Михал Иваныча» и другими обитателями живописных окрестностей, так или иначе вошедших в книгу.  

На фоне Пушкина

«Впоследствии мне рассказали такую историю. Была тут в начале сезона пьянка. Чья-то свадьба или день рождения. Присутствовал местный сотрудник госбезопасности. Заговорили обо мне. Кто-то из общих знакомых сказал:

- Он в Таллине.

Ему возразили:

- Нет, уже год, как в Ленинграде.

Следовали новые и новые версии.

Чекист сосредоточенно поедал тушеную утку. Затем приподнял голову и коротко высказался:

- Есть данные – собирается в Пушкинские Горы... »

«Заповедник» сочинялся в Америке, за железным занавесом, казавшимся тогда непроницаемым и вечным, тогда как псковский вариант России, которую реконструировал писатель в тексте, цепляясь за воображение и память, постепенно уходил в прошлое. Еще несколько лет, и жизнь на Родине начнет стремительно меняться, о чем тогда не подозревал никто, но Довлатов - в приступах живительной и поистине животворящей - ностальгии спешил запечатлеть «исчезающую натуру», возвращаясь к двум незабываемым сезонам, проведенным в Михайловском. В центре повествования – судьба художника, проецирующего обстоятельства своей личной жизни на биографию великого предшественника: «Я хотел изобразить находящегося в Пушкинском заповеднике литературного человека, - писал Довлатов в письме к другу и издателю Игорю Ефимову накануне выхода книжки в свет, - проблемы которого лежат в тех же аспектах, что и у Пушкина: деньги, жена, творчество и государство. И дело отнюдь не в способностях героя, это как раз неважно, а в самом заповеднике, который трактуется наподобие мавзолея, в равнодушии и слепоте окружающих, «они любить умеют только мертвых» и т. д.».

Письма к издателю лета 1983 года служат сегодня своеобразным авто-комментарием к произведению, год от года обретающему статус если не канонического, то хрестоматийного текста – столь регулярно его сегодня цитируют поклонники феерического довлатовского дарования. Автор показательно скромен, но точен в оценках замысла: «С некоторым трепетом посылаю вам «Заповедник». Как всегда, ни малейшей уверенности в качестве. Сюжета нет, идеи нет, язык обыкновенный. Что же, по-моему, все-таки есть? Есть, мне кажется, голоса, картины и лица, что-то вроде панорамы деревенской жизни…» и «Насколько я помню, Вы хотели обозначить на обложке заповедник, как именно Пушкинский заповедник, я же склоняюсь к более общей (или более расплывчатой) метафоре – заповедник, Россия, деревня, прощание с родиной, скотский хутор».

Остается только предполагать, какой эффект (не разорвавшейся ли бомбы?) произвела повесть на непосредственных свидетелей изображенных Довлатовым событий, когда окольными путями, контрабандой, запретной темой и посланием из неведомого «заокеанского далека» все-таки добралась до жителей Пушкинских Гор. Хотя, скорее всего, - за редкими исключениями, - знакомство с повестью случилось чуть позже, в конце перестроечных восьмидесятых, когда русский «тамиздат» пришел к читателям метрополии, в том числе и к прототипам «Заповедника».

Станислав Мальчонков, прототип  майора Беляева из повести Заповедник. Кадр из фильма  Довлатов и окрестности, 2001 г.Как характерно выразился Станислав Игоревич Мальчонков, считающийся прототипом майора госбезопасности Беляева: «Довлатов – Довлатов! Ну и что?! Кто тогда, в семидесятые, придавал ему значение? Да, был такой, мало ли их тогда из Ленинграда к нам приезжало? А потом я слушал его передачи по радио «Свобода». Интересные и в чем-то познавательные. А вот книжки до сих пор не читал…» Это очень верная реакция. Реакция современника и очевидца, так сказать. «Вот она, пагубная для зрения близость. Всем ясно, что у гениев должны быть знакомые. Но кто поверит, что его знакомый – гений?!» - Размышляет лирический персонаж в самом начале повести, путешествуя по маршруту туристического «ЛАЗа» из Ленинграда в заповедник «Михайловское». И в самом деле, кто мог предполагать, из какого сора вырастет книга, которую будут изучать школьники на уроках внеклассного чтения и студенты филологических факультетов? И уж совсем невозможно было заподозрить в ярком диссидентствующем ленинградце «кавказской наружности» будущую легенду отечественной словесности.

«Разбудили меня уже во Пскове. Вновь оштукатуренные стены кремля наводили тоску. Над центральной аркой дизайнеры укрепили безобразную, прибалтийского вида, кованую эмблему. Кремль напоминал громадных размеров макет.

В одном из флигелей находилось местное бюро путешествий. Аврора заверила какие-то бумаги, и нас повезли в «Геру» – самый фешенебельный местный ресторан».

Сам Довлатов (в отличие от его авторского «альтер эго» Алиханова) бывал в Пскове не раз и задолго до того дня, когда устроился в заповедник экскурсоводом. Не случайно псковские реалии попали в цикл рассказов «Компромисс», хронологически предшествовавших «Заповеднику». И, разумеется, автор прекрасно знал, что стены псковского Кремля сложены из известняка и никогда не штукатурились.

Что это – поэтическая вольность или прихоть Мнемозины? Весьма показательно, что ресторан, названный в честь города-побратима Пскова – Геры, - упомянут абсолютно точно. Поэтому, здесь нужно говорить не об огрехах памяти, а об особом художественном приеме. «Заповедник» буквально напичкан знаками, призванными создать ощущение всеобщей фальши и подмены, мнимой значимости происходящего; и концептуальное слово «макет» входит в общее художественное измерение наряду с «громадными войлочными (т. е. по существу наклеенными, как у актера, ненастоящими – А. Д.) бакенбардами» официанта в Луге и увиденными уже в деревне «одноцветными коровами», уподобленными автором «плоским театральным декорациям».

Документальность, преображенная вымыслом и даже гротеском, - актуальное качество довлатовской прозы. В трактовке лирического героя «Заповедник»– это миниатюрная модель государства, где даже Пушкин фигура агитпропа. Людям насущно необходимы места, где разрешено совершать культовые действия, и неважно, какому богу молиться и лоб расшибать, - вождю или поэту. Икона Пушкина – своего рода неофициальный «Ленин», бронзовый истукан для интеллигентной толпы, приехавшей приобщиться к «святыням». «На каждом шагу я видел изображения Пушкина. Даже возле таинственной кирпичной будочки с надписью: «Огнеопасно! » Сходство исчерпывалось бакенбардами. Размеры их варьировались произвольно. Я давно заметил: у наших художников имеются любимые объекты, где нет предела размаху и вдохновению».  

« Быль- небыль»

«В шесть мы подъехали к зданию туристской базы. До этого были холмы. Река, просторный горизонт. С неровной кромкой леса. В общем, русский пейзаж без излишеств. Те обыденные его приметы, которые вызывают неизъяснимо горькое чувство».

Дом в д.Березино, где снимал комнату Сергей Довлатов. Кадр из фильма Довлатов и окрестности, 2001 г.«Дом Михал Иваныча производил страшное впечатление. На фоне облаков чернела покосившаяся антенна. Крыша местами провалилась, оголив неровные темные балки. Стены были небрежно обиты фанерой. Треснувшие стекла – заклеены газетной бумагой. Из бесчисленных щелей торчала грязная пакля».

Обаяние и талант подкупали в Довлатове с первого взгляда. На этом сходятся практически все, кто был близко (или даже шапочно) знаком с писателем. Так что вымысел вымыслом, а «Заповедник», кроме забавных анекдотов и баек, сохранил множество точнейших деталей и описаний, хотя и балансирующих на всегдашней довлатовской грани «было – не было», но наделенных качествами настоящей художественной «правды». Во всяком случае, соседи «Михал Иваныча», пожилые супруги Екатерина и Николай Евдокимовы, прочитав «Заповедник», никогда не сомневались, что «там вся правда написана».

Екатерина Евдокимова, соседка Михал Иваныча. Кадр из фильма Довлатов и окрестности, 2001 г.Екатерина Сергеевна рассказала, что ежедневно встречала Довлатова у родника, когда тот ходил за водой. «Но система работы у нас разная: у него - своя, по заповеднику, у меня - своя, по сельскому хозяйству. Поэтому особого разговора у нас не было». - Призналась соседка самого «оригинального» персонажа повести, колоритнейшего «Михал Иваныча», прототипа которого на самом деле звали вовсе не «Мишей», а Ваней. – Ваня тут жил. И вот как-то мне шепотом и говорит: «А Сергей-то книги пишет…» Ваня страшный пьяница был. И попросил Сергея: «Напиши про меня книгу». И Сергей взял и написал».

Николай Евдокимов, сосед Михал Иваныча. Кадр из фильма Довлатов и окрестности, 2001 г.А Николай Евдокимович отлично помнил, как к Довлатову приезжала жена с дочкой, будто подтверждая, что любовная коллизия, описанная Довлатовым, не скрывалась от глаз окружающих. «Простой мужик, хороший парень, прохода просто ему тут не было», - пожалел писателя Николай Евдокимович, несомненно, имея в виду причины эмиграции.

«На подготовку экскурсии ушло три дня».

«Все служители пушкинского культа были на удивление ревнивы. Пушкин был их коллективной собственностью, их обожаемым возлюбленным, их нежно лелеемым детищем. Всякое посягательство на эту личную святыню их раздражало. Они спешили убедиться в моем невежестве, цинизме и корыстолюбии.

- Зачем вы приехали? – спросила она.

- За длинным рублем, - говорю».

«В июле я начал писать. Это были странные наброски, диалоги, поиски тона. Что-то вроде конспекта с неясно очерченными фигурами и мотивами. Несчастная любовь, долги, женитьба, творчество, конфликт с государством. Плюс, как говорил Достоевский, - оттенок высшего значения».

О том, что Довлатов приехал в заповедник не только подзаработать, оставшись в Ленинграде без работы и каких-то журналистских перспектив, но и писать, творить, упоминали многие хранители, в частности один из старожилов Пушкиногорья, известный подвижник, историк и краевед Михаил Васильев (1920 - 2003):

Михаил Васильев, научный сотрудник музея-заповедника. Кадр из фильма Довлатов и окрестности, 2001 г.«Я сразу заметил, что это личность неординарная, талантливый человек, с юмором, ну и отношение у него к людям было разное». - Поделился с нами своими воспоминаниями Михаил Ефимович. – «Со мной он был так, знаете, в более официальных отношениях, но относился с уважением. И он - ко мне, и я - к нему. Я понял, что он приехал не только там зарабатывать, но также и писать. В результате и появилось это произведение - «Пушкинский заповедник», произведение, на мой взгляд, очень интересное».

«Я стал водить экскурсии регулярно. Иногда по две за смену. Очевидно, мною были довольны. Если приезжали деятели культуры, учителя, интеллигенция – с ними работал я. Мои экскурсии чем-то выделялись. Например, «свободной манерой изложения», как указывала хранительница Тригорского. Тут сказывалась, конечно. Изрядная доля моего актерства».

Лариса Бабисашвили, экскурсовод. Кадр из фильма Довлатов и окрестности, 2001 г.«Он так проводил экскурсии, что его слушали не только завороженные туристы и паломники, но и другие экскурсоводы», - рассказала нам жительница Пушгор и в прошлом экскурсовод Лариса Бабисашвили, свидетельство которой трудно записать без использования восклицательных знаков. – «Довлатова я знала лично. И очень часто посещала его экскурсии, я тогда была начинающей, только кончившей курсы. А у него можно было многому научиться. Он производил какое-то магическое впечатление на людей! И когда он видел, что восторженные глаза на него смотрят, пусть там даже пожилая женщина, или я, тогда средних лет, то он еще больше вдохновлялся. И при этом оставался близок к людям, которые им открыто восхищались. Стояли и слушали, очарованные! Другой бы на его месте завоображал, завыпендривался, а Довлатов нет. Его эти черные, эти испепеляющие глаза, они невольно притягивали!.. Кстати, любили его так же как Семена Степановича Гейченко. Казалось бы, совершенно разные люди, но каждый по-своему гениален».

«Когда мы огибали декоративный валун на развилке, я зло сказал:

- Не обращайте внимания. Это так, для красоты…

И чуть потише – жене:

Дурацкие затеи товарища Гейченко. Хочет создать грандиозный парк культуры и отдыха. Цепь на дерево повесил из соображений колорита. Говорят, ее украли тартуские студенты. И утопили в озере. Молодцы, структуралисты!..»

«Иногда во время экскурсии он мог сказать, например, что Пушкин был замечательный спортсмен». – Припомнил Михаил Ефимович Васильев. – «Это несколько шокировало, конечно, слушателей, но нам это было понятно. Мы знали, что так Довлатов шутит».

«Короче. Зашел я в лесок около бани. Сел, прислонившись к березе. И выпил бутылку «Московской», не закусывая. Только курил одну сигарету за другой и жевал рябиновые ягоды…»

Рассказывая, Михаил Ефимович не обошел и алкогольную тему, ставшую кульминацией повести: «Бывало и так, что они длились сутками, эти попойки, находились тут личности, которыми он, видимо, интересовался, поэтому и включался в это все».

Этот сюжетообразующий для творчества Довлатова момент подтверждали и другие собеседники, тот же Станислав Мальчонков: «Если он сам любил выпить, то, конечно, его тянуло, но когда они с Валерой Карповым тут ходили, то никогда не шатались, ну, пивка попьют. В ресторанчик зайдут…» (Карпов стал прототипом фотографа и собутыльника Маркова в повести – А. Д.). Обстоятельства же своего знакомства с Довлатовым ветеран госбезопасности Мальчонков описывает, как обычную рутинную работу по наблюдению за не совсем благонадежными гостями, и знаменитый эпизод повести, где похмельный экскурсовод после многодневного запоя и ресторанного дебоша беседует с майором КГБ Беляевым за стаканом сорокаградусного напитка, полностью отрицает: «Да вы что? Такого просто быть не могло! Это совершенно далеко от реальности. Довлатов все это придумал, чтобы интересно было читателям».

«Затем он покосился на дверь и вытащил стаканы:

- Давай слегка расслабимся. Тебе не вредно… если в меру…

Водка у него была теплая.

- На чем мы остановились?.. Думаешь, органы не замечают этого бардака? Органы все замечают получше академика Сахарова.

Беляев вытащил стаканы и уже не прятал. Он порозовел. Мысль его стремительно развивалась в диссидентском направлении.

- Желаешь знать, откуда придет хана советской власти? Я тебе скажу. Хана придет от водки».

«В принципе, особого «интереса» он для нас не представлял. Поскольку человек собирался вскоре уезжать за границу, то в обязанности сотрудников КГБ входило вести такое пассивное наблюдение, о чем сам Довлатов, наверное, даже догадывался», - Все-таки признал Станислав Мальчонков характер своей службы, - «Что значит пассивное? Ну, без жучков, без подстав каких-либо. Потому что бывали случаи, когда отсюда увозили какие-то пасквильные вещи, а кто-то, может, и разведданные собирал, кто их, диссидентов, знает? Поэтому за Довлатовым мы тоже и наблюдали со стороны. Он оригинальный был человек, с юмором. Рассказывали, допустим, что на путевке вместо подписи обычно частенько оставлял свою фирменную резолюцию: «Целую!» И всем это было смешно. Но лично я с ним почти не общался, хотя был случай, когда мы сфотографировались вместе. И я сказал: «ребята, если моя фотокарточка пойдет за границу, то я на вас обижусь. Довлатов заверил: «сто процентов гарантируем, что никуда не пойдет». Ну, вы же знаете, как тогда с этим строго было?..». 

Александр Буковский, прототип повести, приятель Довлатова. Кадр из фильма Довлатов и окрестности, 2001 г.Другой близкий приятель Довлатова, научный сотрудник заповедника Александр Буковский, которого, в свою очередь, принято причислять сразу к двум прототипам «Заповедника» - экскурсоводу и литератору Потоцкому и пушкинисту Митрофанову, придал непременному «спутнику» всякого уважающего себя российского литератора – алкоголю – даже слегка ностальгические черты, флер литературного и богемного антуража: «Вспоминаются эти застолья. Экскурсии обычно оканчивались часов в пять. И он, и Арьев, и другие собирались и шли сюда вот, в «Лукоморье», ну, брали, уж я извиняюсь, водки, треску за 40 копеек, садились, и начиналось такое умственное пиршество! Сергей знал много стихов поэтов «Серебряного века» наизусть», и вот спорили на разные творческие темы, читали стихи, пока нас уже в конце рабочего дня не выгоняли, мол, закрывается заведение…» И еще: «Сергей правильно говорил, что способен долго терпеть, а когда все-таки начинает пить, срывается с катушек. Но сколько ему нужно было выпить, чтоб по-настоящему опьянеть? Ведь он того же Валеру Карпова все время под мышкой своей таскал. Довлатову много было нужно, и он никогда не казался пьяным».

Не соглашаясь на роль прототипа, Александр Владимирович, впрочем, сохранил свое восторженное отношение к автору «Заповедника»: «Он был исключительно порядочный человек, очень добрый, умный, великодушный, большой… Настоящий мужик!».  

Ойкумена мифа

Обращаясь к авторитету близкого друга Довлатова, филолога Андрея Арьева (ныне редактора журнала «Звезда», и сопоставляя рассказы жителей, необходимо подчеркнуть, что Довлатов был не просто литератором, а воплощал в себе того самого «человека-артиста», о котором грезил Александр Блок, как о человеке будущего века.

Артистизм, атмосфера постоянной игры и импровизации, которую так умел создавать Сергей Довлатов в жизни, затем, уже в отточенной и завершенной форме, вошла в его книги, перевела пушкиногорские наблюдения в пространство мифа, и свидетельства очевидцев, втягиваясь в эту животворную орбиту, дополняют теперь для нас, читателей, неповторимый образ его лирического героя: Андрей Арьев, друг Довлатова, главный редактор журнала Звезда. Кадр из фильма Довлатов и окрестности, 2001 г.«Сережа никогда не завышал свою самооценку». – Определил сущность довлатовского таланта Андрей Арьев. – «Выступать в роли писателя ему казалось неудобным, смешным, помпезно как-то. Этика его писательского ремесла сводилась к тому, что никто не должен знать, что он писатель, а такой же, как все мы. Для него вообще самое главное был простой диалог, важнее, чем созерцание каких-нибудь там музеев, или чего-то в этом духе, а вот просто поговорить с кем угодно, и все. Это действительно была творческая позиция, потому что он хотел общаться с людьми на равных, а не стоять на каких-то там котурнах. Как никто из известных мне прозаиков, он был влюблен в саму по себе русскую речь, и сделал ее, речь, главным героем своих произведений. И также он придумал такого же героя-рассказчика, который такой же, как и все, шалопай».

Именно Андрею Арьеву, кстати, мы обязаны тем обстоятельством, что Довлатов очутился в Пушкинских Горах, банально предложившему слонявшемуся без дела журналисту подзаработать экскурсоводом. Но это именно тот случай, когда сама судьба убеждает, что случайностей не бывает. – Настолько органично вписался Довлатов в «удивительную природу здешних мест». И когда новые поколения паломников приезжают в Михайловское, чтобы, кроме приобщения к пушкинской Музе, пройтись, еще и по «довлатовской тропе», взглянуть на заповедник сквозь его «магический кристалл», как сформулировал нынешний директор заповедника Георгий Василевич: «Думается, Довлатов не мог здесь не появиться. Не мог не появиться уже только потому, что без него, наверное, остановилась бы традиция, когда один великий поэт рождает вокруг себя то поле, в которое постоянно входят другие талантливые люди, и музей-заповедник состоялся после войны еще и потому, что мимо него не смог пройти Довлатов. И с его личностью тоже связана целая эпоха».

Что до самого Сергея Донатовича, то его собственные признания еще пронзительней и лиричней. На другом краю планеты, в космополитичном Нью-Йорке, и, видимо, уже предчувствуя близкую смерть, он написал на обложке своей книги: «Я побывал в 13 странах мира, но лучше мест, чем Пушкинские горы, не видел».

Александр Донецкий




 



Карта Псковской области


О проекте Обратная связь Полезные ссылки
Copyright © Администрация Псковской области, 2006-2016.
180001, г.Псков, ул. Некрасова, д. 23.